Протокол допроса В. Д. Ивачева Короновским от 4 марта 1919 г. (16-18)



П Р О Т О К О Л

допроса свидетеля

1919 года марта 4 дня в г. Перми Судебный Следователь Пермского Окружного Суда по важнейшим делам допрашивал свидетеля с соблюдением 443 ст. Уст. Уг. Суд. нижепоименованного, который показал:

Ивачев Виктор Дмитриевич, состою на службе врачом пермских пушечных заводов, живу в Мотовилихинском заводе по Рыночной ул. дом Сыкулева, 44 лет, православный, под судом не был.

У меня был родной брат Николай Дмитриевич Ивачев, который служил продолжительное время в прокурорском надзоре, причем около двух лет – до конца 1917 года был Прокурором Вятского Окружного Суда. В начале февраля прошлого 1918 года брат мой, по по упразднении большевиками прокурорского надзора, приехал ко мне в Мотовилиху в расчете найти какое-нибудь занятие, но ничего подходящего не найдя примерно через месяц уехал обратно в Вятку. Там, как я потом узнал, брат устроился при местном продовольственном отделе. В конце июля брат Николай опять приехал ко мне и заявил, что в Вятке стало жить для него опасно, так как туда приехали из Петрограда какие-то коммунисты, которые косо посмотрели на службу лиц прокурорского надзора в продовольственном отделе, причем тогда же кем-то неизвестным в карман то ли брата, то ли его товарища была положена записка, что кого-то из прокуроров собираются арестовать. Брат был женат, но бездетен; жена его Анна Михайловна осталась в Вятке ликвидировать имущество, а после этого пробралась в Казань, где, очевидно, и в настоящее время проживает. Николай Дмитриевич у меня ничем не занимался и никакого занятия не искал, чтобы не пришлось как-нибудь давать сведенье о своей службе в прокурорском надзоре. У него был паспорт правильный на его имя, но в нем значилось, что он служил в Казани просто по судебному ведомству. По нашему дому в Мотовилихе я брата не прописывал, потому что летом мы жили больше на даче в Верхней Курье против Мотовилихи. Николай Дмитриевич держал себя с известной осторожностью, от времени до времени он уезжал в Пермь и на ночь к нам не появлялся. В Перми у нас много родственников и знакомых. В пятницу 30 августа Николай Дмитриевич уехал в Пермь и больше я его не видел. Ночью с воскресенья на понедельник, то есть на 2 сентября нов. стиля, часов около трех к нам появилось трое незнакомых в военной форме, вооруженных людей, которые, поднявшись в верхний этаж (внизу была сапожная мастерская) сразу при встрече меня в прихожей, спросили: “где Ваш брат”. Я ответил лишь: “уехал в Пермь”. Я догадывался, что брат арестован. Про него меня более не спрашивали, и незнакомцы двинулись вперед в комнаты явно с обыском. Я не решился останавливать их, хотя потом как-то вышел разговор о мандате, и у одного из них я видел бумагу на право обыска, но содержания бумаги не помню и подписи на ней не рассмотрел. Руководителем обыска был, судя по акценту, латыш, а двое других – русские, причем все были по видимому из простонародия, а не из интеллигенции. Более тщательно были обысканы мой кабинет, спальня и гостиная. Забирали обнаруживаемую корреспонденцию, визитные карточки, рукописи-стихотворения. Между прочим было взято письмо брата Николая на мое имя, в котором он выражал, помню, надежду на то, что большевиков скоро не будет; это письмо я увидел в руках латыша сразу, как только он приступил к обыску в первой комнате – спальне. Обыск продолжался часа 2-3, после чего мне приказано было одеться и идти вместе. Чего-либо особенного при обыске не было обнаружено, кроме упомянутого письма, где была речь о большевиках. Меня увели в помещение Мотовилихинского чрезвычайного комитета (казенный одноэтажный дом близ вокзала), откуда через каких-нибудь пол часа увезли сюда в Пермь. Со мною поехали те же трое военных и еще подсел какой-то незнакомый штатский. В Перми меня повели в дом бывший Агрова на углу Петропавловской и Оханской и там поместили в комнате в верхнем этаже, не запертой и специальной стражей не охраняемой. Считался ли я арестованным, не знаю, но в моей квартире никакого ни протокола, ни постановления не писалось, а равно и потом никакой бумаги об аресте не составлялось. В доме б. Агрова я пробыл часа 2-3, причем меня водили в особую комнату на краткий допрос; там были люди все новые, мне незнакомые, причем одного фамилия была, как я узнал тут же от барышни-канцеляристки, Екенин; в комнате было несколько человек, но меня опрашивал один, а другой очевидно слушал мои ответы. Расспрашивали меня лишь про брата, именно, кто он такой; на это я отвечал, что он служил в Прокуратуре, не указывая ни времени, ни места службы, ни должности. Допрашивающий мне как бы возразил: “Он прокурор”. На этом допрос кончился, и мне объявили, что я свободен, могу уходить. Из забранных у меня бумаг, как мне показалось, ничего власти себе не оставили, так как тут же мне обратно отдана была такая их кипа, какая была взята дома, но я возвращенных бумаг не просматривал и сжег их в доме родственников Кузнецких, куда я отправился сразу по освобождении. Как я потом узнал, в доме бывшем Агрова и на противоположном углу в доме Пермякова и находился Пермский губернский Чрезвычайный Комитет. У Кузнецких я застал свою жену Александру Александровну, которая мне сообщила, что после моего ареста к нам пришло сведенье из Перми об аресте моего брата Николая в квартире нашей родственницы Анны Алексеевны Хомяковой (зубной врач) на Екатерининской ул. Как рассказывали жене, в квартире Хомяковой у ее квартирантки (звать не знаю) ночью произведен был обыск на предмет обнаружения серебра, будто скрытого там сбежавшим инженером Бари; как раз у Хомяковой в ту ночь и находился Николай Дмитриевич. Благодаря только этой случайности он и попался. Спрашивали ли его о чем-нибудь и что он отвечал, я не знаю. Сам я, как уже заподозренный, не ходил потом в чрезвычайную комиссию собирать сведения о брате, ходила жена, но ничего она не могла добиться определенного, так как к членам комиссии почти не было доступа, удалось узнать лишь, что Николай Дмитриевич содержался в месте заключения в Новой Слободке (как зовут это место не знаю), а потом был будто бы отправлен в Кизеловские копи. Но через несколько дней я прочитал фамилию Ивачева в списке расстрелянных заложников. Я сразу был уверен, что погиб именно мой брат, хотя была указана одна фамилия; на другой день мне говорили, что опубликован дополнительный список расстрелянных, где ясно значилось, что погиб именно Николай Дмитриевич Ивачев, Прокурор Окружного Суда. После этого мы не принимали никаких мер к тому, чтобы выяснить, за что именно, по чьему постановлению расстрелян Николай Дмитриевич, где расстрелян, кем, при каких обстоятельствах, и где его тело. Собирать эти сведенья было в то время не только бесполезно, но и не безопасно. В упомянутом списке я встретил лишь одну знакомую фамилию Гилькова, но о нем я лишь слышал от брата, а лично знаком не был. Более ничего по делу объяснить не могу. Прочитано. Подтверждаю.

Врач Ивачев /автограф Ивачева/

   И. д. Судебного Следователя Короновский

 

 

 

 

 

ГА РФ, ф. Р9440 оп. 1 д. 1 л. 16 – 18

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *